И они построили волшебный дом. Ч. 8.

Сказка о громком барабане

Барабан висел на стене между окнами, как раз напротив кровати, где спал мальчик.

Это был старый военный барабан, сильно потёртый с боков, но ещё крепкий. Кожа на нём была туго натянута, а палочек не было. И барабан всегда молчал, никто не слыхал его голоса.

Однажды вечером, когда мальчик лёг спать, в комнату вошли дедушка и бабушка. В руках они несли круглый свёрток в коричневой бумаге.

— Спит, — сказала бабушка.

— Ну, куда нам это повесить? — сказал дедушка, показывая на свёрток.

— Над кроваткой, над его кроваткой, — зашептала бабушка.

Но дедушка посмотрел на старый военный барабан и сказал:

— Нет. Мы повесим его под барабаном нашего Ларика. Это хорошее место.

Они развернули свёрток. И что же? В нём оказался новый жёлтый барабанчик с двумя деревянными палочками. Дедушка повесил его под большим барабаном, они полюбовались им, а потом ушли из комнаты…

И тут мальчик открыл глаза.

Он открыл глаза и засмеялся, потому что вовсе не спал, а притворялся.

Он спрыгнул с кровати, босиком побежал туда, где висел новый жёлтый барабанчик, придвинул стул ближе к стене, вскарабкался на него и взял в руки барабанные палочки.

Сначала он тихонько ударил по барабанчику лишь одной палочкой. И барабанчик весело откликнулся: трам-там!

Тогда он ударил и второй палочкой. Барабанчик ответил ещё веселее: трам-там-там!

Что за славный был барабан!

И вдруг мальчик поднял глаза на большой военный барабан. Раньше, когда у него не было этих крепких деревянных палочек, он даже со стула не мог дотронуться до большого барабана. А теперь?

Мальчик встал на цыпочки, подтянулся вверх и крепко ударил палочкой по большому барабану. И барабан прогудел ему в ответ тихо и печально…

Это было очень-очень давно. Тогда бабушка была ещё маленькой девочкой с толстыми косичками.

И был у бабушки брат. Его звали Ларик. Это был весёлый, красивый и смелый мальчик. Он лучше всех играл в городки, быстрее всех бегал на коньках и учился он тоже лучше всех.

Ранней весной рабочие того города, где жил Ларик, стали собирать отряд, чтобы идти бороться за Советскую власть.

Ларику тогда было тринадцать лет.

Он пошёл к командиру отряда и сказал ему:

— Запишите меня в отряд. Я тоже пойду драться с белыми.

— А сколько тебе лет? — спросил командир.

— Пятнадцать! — не моргнув, ответил Ларик.

— Будто? — спросил командир. И повторил снова: — Будто?

— Да, — сказал Ларик.

Но командир покачал головой:

— Нет, нельзя, ты слишком молод…

И Ларик должен был уйти ни с чем. И вдруг возле окна, на стуле, он увидел новый военный барабан. Барабан был красивый, с блестящим медным ободком, с туго натянутой кожей. Две деревянные палочки лежали рядом. Ларик остановился, посмотрел на барабан и сказал:

— Я могу играть на барабане.

— Неужели? — обрадовался командир. — А попробуй-ка!

Ларик перекинул барабанные ремни через плечо, взял в руки палочки и ударил одной из них по тугому верху. Палочка отскочила, будто пружинная, а барабан ответил весёлым баском:

Бум!

Ларик ударил другой палочкой.

Бум! — снова ответил барабан.

И уж тогда Ларик стал барабанить двумя палочками. Ух, как они заплясали у него в руках! Они просто не зналы удержу, они просто не могли остановиться. Они отбивали такую дробь, что хотелось встать, выпрямиться и шагать вперёд!

«Раз-два! Раз-два! Раз-два!»

И Ларик остался в отряде.

На следующее утро отряд уезжал из города. Когда поезд тронулся, из открытых дверей теплушки раздалась весёлая песенка Ларика:

— Бам-бара-бам-бам,
Бам-бам-бам!
Впереди всех барабан,
Командир и барабанщик.

Ларик и барабан сразу стали товарищами. По утрам они просыпались раньше всех.

— Здорово, приятель! — говорил Ларик своему барабану и легонько шлёпал его ладонью.

«Здо-ро-во», — гудел в ответ барабан. И они принимались за работу.

В отряде не было даже горна. Ларик с барабаном были единственными музыкантами. По утрам они играли побудку:

Бам-бара-бам,
Бам-бам-бам!
С добрым утром,
Бам-бара-бам!

Это была славная утренняя песня!

Когда отряд шёл походным маршем, у них была припасена другая песня. Руки Ларика никогда не уставали, и голос барабана не умолкал всю дорогу.

Бойцам было легче шагать по топким осенним дорогам. Подпевая своему барабанщику, они шли от привала к привалу, от привала к привалу…

И вечером на привалах барабану тоже находилась работа. Только ему одному, конечно, справиться было трудно.

Он только начинал:

Эх! Бам-бара-бам,
Бам-бара-бам!
Веселей всех
Барабан!

Сразу же подхватывали деревянные ложки.

И мы тоже ловко бьём,
Бим-бири-бом,
Бим-бири-бом!

Потом вступали четыре гребешка:

Не отстанем мы от вас,
Бимс-бамс, бимс-бамс!

И уже последними начинали губные гармошки.

Вот это было веселье! Такой замечательный оркестр можно было слушать хоть всю ночь.

Но была у барабана Ларика ещё одна песня. И эта песня была самая громкая и самая нужная. Где бы ни были бойцы, они сразу узнавали голос своего барабана из тысячи других барабанных голосов. Да, если нужно было, Ларик умел бить тревогу…

Прошла зима. Снова наступила весна. Ларику шёл уже пятнадцатый год.

Красногвардейский отряд снова вернулся в тот город, где вырос Ларик. Красногвардейцы шли разведчиками впереди большой, сильной армии, и враг убегал, прячась, скрываясь, нанося удары из-за угла.

Отряд подошёл к городу поздно вечером. Было темно, и командир приказал остановиться на ночлег возле леса, недалеко от полотна железной дороги.

— Целый год я не видал отца, матери и младшей сестрёнки,— сказал Ларик командиру. — Я даже не знаю, живы ли они. Можно их навестить? Они живут за тем леском…

— Что ж, иди! — сказал командир.

И Ларик пошёл.

Он шёл и чуть слышно насвистывал. Под ногами в мелких весенних лужицах булькала вода. Было светло от луны. За спиной у Ларика висел его боевой товарищ — военный барабан.

Узнают ли его дома? Нет, младшая сестрёнка, конечно, не узнает. Он нащупал в кармане два розовых пряника. Этот гостинец он давно припас для неё…

Он подошёл к опушке. Как здесь было хорошо! Лес стоял тихий-тихий, весь посеребрённый лунным светом.

Ларик остановился. От высокой ели падала тень. Ларик стоял укрытый этой тенью.

Вдруг тихо щёлкнула сухая ветка.

Одна справа. Другая слева. За спиной…

На опушку вышли люди. Их было много. Они шли длинной цепью. Винтовки наперевес. Двое остановились почти рядом с Лариком. На плечах белогвардейские погоны. Один офицер сказал другому очень тихо:

— Часть солдат идёт со стороны леса. Другая — вдоль железнодорожной линии. Остальные заходят с тыла.

— Мы замкнём их в кольцо и уничтожим, — сказал второй.

И, крадучись, они прошли мимо.

Это были враги.

Ларик глубоко вздохнул. Он стоял в тени. Его не заметили.

Ларик потёр ладонью горячий лоб. Всё понятно. Значит, часть солдат идёт из леса. Другие заходят с тыла. Часть — вдоль полотна железной дороги…

Белые хотят замкнуть их в кольцо и уничтожить.

Нужно бежать туда, к своим, к красным. Нужно предупредить, и как можно скорее.

Но разве он успеет? Они могут опередить его. Они могут поймать его по дороге…

Нет! Сделать нужно по-другому.

И Ларик быстро повернул к себе свой боевой барабан, вынул из-за ремня деревянные палочки и, широко взмахнув руками, ударил по барабану.

Тревога!

Это прозвучало как выстрел, как тысяча коротких ружейных залпов…

Тревога!

Весь лес откликнулся, загудел, забарабанил громким эхом, будто возле каждого дерева стоял маленький смелый барабанщик и бил в боевой барабан.

Ларик стоял под елью и видел, как к нему со всех сторон устремились враги. Но он не двинулся с места. Он только колотил, колотил в барабан. Это была их последняя песня — песня боевой тревоги.

И только когда что-то ударило Ларика в висок и он упал, барабанные палочки сами выпали у него из рук…

Ларик уже не мог видеть, как навстречу врагу с винтовками наперевес устремились красные бойцы и как побеждённый враг бежал и со стороны леса, и со стороны го- рода, и оттуда, где блестели тонкие линии железнодорожного полотна.

Утром в лесу снова стало тихо. Деревья, стряхивая капли влаги, поднимали к солнцу прозрачные верхушки, и только у старой ели широкие ветви лежали совсем на земле.

Бойцы принесли Ларика домой. Глаза его были закрыты.

Барабан был с ним. Только палочки остались в лесу, там, где они выпали у Ларика из рук.

И барабан повесили на стену.

Он прогудел последний раз — громко и печально, будто прощаясь со своим славным боевым товарищем.

Вот что рассказал мальчику старый боевой барабан.

Мальчик тихо слез со стула и на цыпочках вернулся в постель.

Он долго лежал с открытыми глазами, и ему казалось, будто он идёт по широкой красивой улице и крепко колотит в свой новый жёлтый барабанчик. Голос у барабанчика громкий, смелый, и они вместе поют любимую песню Ларика:

Бам-бара-бам,
Бам-бара-бам!
Впереди всех барабан,
Командир и барабанщик.

Максимка

После гибели Чапаева дивизия на время отступила к городу Уральску. Но уже через месяц пошла в новое наступление, занимая аулы, станицы, укрепления. Белые поспешно отходили на юг.

Была глубокая осень. Низкие тучи нависли над степью. Шли дожди, смешанные со снегом.

Чапаева Маруся ехала впереди, в конной разведке. На несколько дней их часть остановилась в небольшом киргизском ауле. Бойцы разместились в трёх землянках, а Маруся попала в дом богатого киргиза. У него был полон двор ксней, верблюдов, овец. С первого же дня Маруся приметила во дворе мальчонку лет одиннадцати. Работал он не по силам: таскал на себе огромные вязанки хвороста, убирал за всем скотом, носил воду. От соседей Маруся узнала, что мальчик не родной богатому киргизу, а купленный у бедняков родителей.

— Как это — купленный? — не поняла Маруся.

Она представить себе не могла, что можно купить человека, живого человека!

Но ей объяснили — есть такой обычай в этой стороне: хозяин считает, что выгоднее купить работника, чем брать его на время.

Однажды вечером бойцы собрались у костра. Сначала шли разговоры о погибшем недавно геройском командире товарище Чапаеве.

— А помните, хлопцы, его любимую песню? — вдруг спросил молодой чапаевец Лёша Новиков. И запел…

Пел он простую и грустную песню о чёрном вороне. Голос его, мягкий и чистый, то, забираясь на самые высокие ноты, звенел и далеко разносился в ночной степи, то замирал и становился чуть слышным.

Сначала его слушали молча, устремив глаза на яркое пламя костра. Но вот неуверенно один за другим бойцы стали подтягивать, и песня широко разлилась, подхваченная всеми.

Пламя костра падало, и Маруся, поднявшись, подошла к плетню, возле которого был свален хворост.

И тут она увидела того самого купленного мальчика.

Он стоял, прижавшись к плетню, маленький, незаметный, в грязных лохмотьях. Он слушал песню.

Заметив Марусю, мальчик испугался, кинулся было бежать. Но Маруся успела схватить его за руку.

— Ну чего ты испугался? Ну чего, дурачок? — спросила она и ласково погладила жёсткие волосы. — Иди посиди с нами. Песни послушаешь, покормим тебя… — И она слегка подтолкнула мальчика к огню.

С этого дня началась необыкновенная дружба между бойцами-чапаевцами и киргизским мальчиком.

По вечерам, закончив свою тяжёлую работу, мальчик прибегал к бойцам и на ломаном русском языке просил, чтобы ему разрешили что-либо сделать. И он был счастлив, если ему позволяли почистить или напоить коня. Ему казалось, что только работой он может выразить свою преданность и свою любовь.

Через неделю отряд тронулся дальше. Командир Тимофеев отдал команду: «По коням!» — и бойцы выехали из аула.

И вдруг за околицей, наперерез отряду, чуть ли не под ноги коням, кинулась знакомая фигурка в лохмотьях. Всадники остановились, а мальчик, уцепившись за стремя командира, стал о чём-то жалобно просить.

«Хочет, чтобы с собой взяли», — подумала Маруся и остановилась рядом с командиром.

— Товарищ Тимофеев, — обратилась она к нему, — возьмём хлопчика. Пропадёт он здесь, а мы человека вырастим.

Но командир наотрез отказался:

— Нельзя. Ещё подстрелят где, тогда отвечай. Не имеем права.

Когда отряд тронулся, мальчик, рыдая, упал на дорогу.

Молча скакали бойцы. Хмуры были их лица. Уже далеко позади остался аул, а всё ещё, казалось, слышались жалобные выкрики мальчика…

Проехали вёрст пять. Вдруг командир Тимофеев попридержал коня.

— Слышь, Маруся, — сказал он девушке, — скачи обратно в аул… Ну, чего? Не понимаешь? За киргизёнком скачи. Твоя правда: забрать его нужно от хозяина… пропадёт хлопчик.

Быстрее ветра понеслась Маруся. В аул влетела галопом и прямо во двор к богатому киргизу. Спешилась, привязала коня — и за мальчиком. Туда-сюда… Нет нигде!

Но вот из сарая, где хозяин держал ягнят, услыхала она приглушённые рыдания. Кинулась туда и сразу увидела: на полу в самом уголке сидит он, сжавшись в комок и закрыв лицо руками.

— Хлопчик! — тихо позвала Маруся.

Он вздрогнул, отнял от лица ладони и увидел Марусю… Вместе, рука об руку, они побежали к коню. Торопясь отвязали его, сели и поскакали.

Всю дорогу молчали. Только Маруся всё понукала коня, а мальчик вздрагивал да нет-нет и оглядывался: ему казалось, что хозяин гонится за ними…

— Чуешь, хлопчик, — сказал ему командир Тимофеев,— в Красной Армии служить будешь. Чапаевцем станешь… Смотри не подкачай!

На первом же привале мальчика приодели. Где-то раздобыли рубаху и шаровары. Маруся кое-как ушила их. Нашлась старая шинель, у которой подрезали рукава и подол, и будёновка с красной звездой. Хуже пришлось с сапогами — не по ноге все были мальчонке. Но их тоже наконец приладили.

— Теперь ты у нас боец в полной форме! — охорашивая нового чапаевца, сказала Маруся. — Только зовут-то тебя как? Сколько дней знакомы, а имя твоё не знаем!

Но мальчик улыбался, щупал рукой обновы и, с трудом выговаривая русские слова, ответил, что его никак не зовут.

Поверить этому было трудно. Позвали Лёшу Новикова. Он немного умел по-киргизски. Но и Лёша, как ни выспрашивал, ничего не добился. У мальчика, видно, не было имени. Своё прежнее он забыл, а хозяин его никак не звал, только кричал и бранился…

— Как же так? Как же так? — с изумлением повторяла Маруся. — У лошади кличка бывает, у собаки… А ведь это человек — и без имени!..

Мальчика решили отдать в пулемётную команду на воспитание к Петру Прокопьевичу, старому, заслуженному чапаевцу.

— Имя ему придумай, — сказала Маруся. — Чтоб хорошее, Пётр Прокопьевич! Сколько лет человек без имени жил, так уж пусть хорошее теперь будет.

Дивизия наступала на Лбищенск. На тот самый Лбищенск, где в начале сентября погиб Василий Иванович Чапаев.

На одной из пулемётных тачанок рядом с Петром Прокопьевичем сидел киргизский мальчик. И месяца не прошло, как чапаевцы взяли его в свою семью, а неузнаваем стал: в плечах раздался, подрос, глаза повеселели. Бойцы не переставали заботиться о нём. То один, то другой забежит узнать, как жив-здоров, гостинцев принесёт.

— Ничего, складный растёт паренёк. Смышлёный! — хвалил своего питомца Пётр Прокопьевич. — Вот нынче пулемёт разобрал, почистил да собрал. Это, братцы мои, не шуточное дело. Только одна у нас беда: не признаёт он моих имён. Колюхой пробовал звать —не откликается. Петькой — тоже без внимания оставляет…

Бои за Лбищенск были упорны и жестоки — белые крепко держались за город.

Когда чапаевцы подходили к берегам реки Урал, из прибрежного камыша вынеслась лавина неприятельской конницы, а с того берега застрекотали пулемёты, ударили орудийные залпы.

Пётр Прокопьевич на всём скаку развернул тачанку пулемётом на врага. Только приготовился строчить, вдруг пуля впилась ему в правую руку пониже плеча. Хлынула кровь. Рука отяжелела и повисла плетью.

Вражья конница всё ближе. Уже слышен храп коней, видны бородатые лица.

А от командира Тимофеева вестовой: «Что ж ты, Пётр Прокопьевич? Жарь горячее! Горячее вали…»

Куда там жарить!.. Попытался было Пётр Прокопьевич одной рукой сладить с пулемётом — не выходит. Заело что-то в замке, не двигается пулемётная лента ни назад, ни вперёд.

Тут Пётр Прокопьевич обратился к пулемёту, как к живому:

— Эх, Максимушка, Максимушка… не выдай, браток!

Пулемёт был системы «максим», и Пётр Прокопьевич иной раз в шутку называл его «Максимушкой». И вдруг со дна повозки, где, схоронившись от пуль, сидел маленький киргизёнок, раздался голос:

— Дай буду стрелять…

Пётр Прокопьевич даже не удивился, что мальчик отозвался на имя «Максимушка». Он отодвинулся, пустил его к пулемёту и, помогая левой рукой, зашептал осипшим от волнения голосом:

— Вали, вали, Максимушка! Дай им погорячее… Так им и надо!

Чапаевцы не вошли — влетели через скованный льдом Урал прямо в Лбищенск. Белые ещё отстреливались из домов, из сараев. Но город уже был в руках Красной Армии, и с криками «ура» бойцы занимали улицу за улицей.

Вечером, после боя, бойцы конной разведки пошли поздравить своего питомца с первым боем.

— Максимку моего желаете видеть? — спросил Пётр Прокопьевич, встречая гостей на крыльце дома, где они поселились.

— Какого такого Максимку? — не поняла Маруся.

— Максимушка, выдь, браток! — крикнул Пётр Прокопьевич.

И на крыльцо, смущённый и улыбающийся, вышел маленький черноглазый киргизёнок, у которого теперь были не только верные боевые друзья, но и хорошее имя, честно заработанное в сражении за Советскую власть.

Сказка про молодцов-удальцов и столетнего деда

Далеко-далеко, отсюда не видно, жил-был дед. Жил он один-одинёшенек в дремучей тайге. Кругом — ни человека, ни жилья, только звери лесные, птицы быстрокрылые и гнус — мошка летучая.

Прожил дед в той дремучей тайге сто лет, да ещё сто лет, да ещё сколько, никому не ведомо. Накопил он в земле богатства несметные: и серебра светлого, и драгоценного золота, и лучистых алмазов, и ещё всего разного, о чём и сам толком не знал. А борода у того деда была густая, смолистая. А голос зычный, на всю тайгу слышный. А как пойдёт дед шагать по тайге, одним махом все макушки кедровые перешагивает. И был у того деда сруб из брёвен в три обхвата, на гранитные валуны ставленный.

В тех местах распоряжался он не только всеми живыми тварями, но и солнцем горячим, морозом с вьюгами, дождями с туманами и разными ветрами — северными и южными, западными и восточными.

Станет ему скучно, он крикнет ветру:

— Эй, ветер, чего обленился? Нагони туч, да побольше, чтобы с дождями и туманами!

Ветер затянет небо тучами, и хлынет дождь. День хлещет, два хлещет, неделю и месяц не унимается.

А деду что? Сидит у себя в срубе и поглядывает. Опостылят ему дожди, он снова ветер покличет голосом, на всю тайгу слышным:

— Ветер, а ветер, ты чего сырость развёл? Давай других туч — снеговых, морозных!..

Начнут ходить по небу другие тучи. И пойдёт из тех туч снег — густой, холодный, белый. День падает, месяц, другой, третий… Такие сугробы лягут — ни пройти ни проехать.

А деду что? Завалится спать и спит, пока спится.

Проснётся — новая у него забава: начнёт с солнцем разговоры разговаривать:

— Ты куда, солнце, спряталось, куда схоронилось? Я по тебе соскучился. Развей тучи!

Тут все тучи мигом унесутся: одни на север, другие на юг, иные на запад, иные на восток. И откроется синее небо, а на нём золотое солнце. Зазеленеет трава, на каждом дереве развернутся листья, на лесных полянах зацветут радужные ирисы, за красоту прозванные касатками.

Только на всю красоту лесную не смотрит дед. Сидит кряхтит, то спиной, то боком к солнцу повёртывается да ещё на солнце покрикивает:

— Эй, ты, чего на жар скупишься? Наподдай сильнее, чтобы мои косточки погрелись…

Так прожил дед в дремучей тайге сто лет, да ещё сто лет, да ещё сколько, никому не ведомо.

Но вот однажды летит к деду ворон. Летит чёрный и каркает вороньим голосом:

— Кар-кар, дед! В тайгу люди пришли. Иди встречать. Отмахнулся было дед:

— Какие могут быть люди?! Померещилось тебе, старый. Во веки веков сюда никто не заглядывал.

Однако же ничего не поделаешь. Дед насупил косматые брови, оправил бороду, густую, смолистую, посадил на плечо слугу верного — чёрного ворона — и пошёл взглянуть, кто такие, непрошеные-нежданные, в его владения явились.

Оно и верно: раскинулись станом у широкой реки среди дремучей тайги люди — сто парней и сто девушек.

— Отколь такие? — крикнул им дед. — И зачем сюда, в мои владения, пожаловали?

А те в ответ:

— Мы — молодые, удалые, двадцатилетние! Прибыли сюда из далёких мест. Будем тут город строить, реку перегораживать, хозяйство налаживать. А ты кто такой будешь?

Дед сверкнул глазами:

— А я прожил здесь сто лет, да ещё сто лет, да ещё сколько, сам не ведаю… Убирайтесь подобру-поздорову, пека целы и живы, вам тут делать нечего!

Неласково ты нас встречаешь, хозяин земли здешней,— ответили молодые, двадцатилетние. — Только гони не гони, отсюда мы никуда не тронемся. Пришли сюда не для забавы — сейчас работать начнём.

Усмехнулся дед и крикнул на всю тайгу голосом зычным:

— Эй вы, ветры западные и восточные! Пригоните тучи с дождями проливными и с туманами непроглядными!

Со всех сторон набежали тучи, и хлынул дождь. День идёт, два идёт, неделю, месяц не перестаёт. Всю землю водой пропитал. Густые туманы белой стеной поднялись над болотами мшистыми, над топями вязкими.

— Лети-ка, старый, — кричит дед ворону, — взгляни — всех ли дождь прогнал или кто неразумный остался?

Слетал ворон. Поглядел. Вернулся обратно.

— Никто не ушёл. Было их сотни — стало тысячи. Землю машинами переворачивают. Дома строят. До ниточки вымокли, а песни поют! Сроду таких не видывал…

С досады взъярился дед:

— Вон оно что, дождь их не доконал! Ну так я на них мороз со снегом напущу!

И снова крикнул дед на всю тайгу:

— Эй ты, мороз лютый! Дохни ледяным холодом, намети снежных сугробов, чтоб ни проехать ни пройти…

Загудели северные ветры, ударил мороз лютый, повалили снега непролазные. Всё живое попряталось. Птицы улетели в тёплые края. Звери залезли в глубокие норы. Дед сидит в тепле, похохатывает.

День крутит пурга. Месяц, другой, третий не перестаёт… Зовёт дед ворона.

— Лети, — говорит, — старый, взгляни: всех ли мороз вышвырнул из моей тайги или кто похрабрее остался?

Слетал ворон и вернулся:

— Кар-кар… Замёрзли шибко, а работают. Никто не ушёл. Было их тысячи — стало десятки тысяч. Новые на подмогу пришли. Дома построили, теперь через реку плотины кладут. Похваливают мороз-то! Толкуют, что в самый раз пришлись им такие холода.

Дед от злости даже весь побелел:

— Вон оно что! И мороз со снегом им не беда… Ладно, напущу на них гнус-мошку ядовитую!

И снова крикнул дед на всю тайгу громовым голосом:

— Эй, солнце огневое, растопи снега, разгони морозы! Эй, гнус-мошка ядовитая, собирайся стаями, налетай на непрошеных! Гони всех прочь из владений моих вековых…

Ушли снега в землю, и, откуда ни возьмись, налетела стаями гнус-мошка ядовитая. Будто серые тучи с болот поднялись. Солнце закрыли те тучи. Света не стало видно.

Облепила гнус-мошка ядовитая молодцов-удальцов. До крови жалит-кусает, под одежду забивается, в волосы залезает. Житья никому нет.

А дед сидит да руки потирает. Ему и горя мало. Вот, думает, теперь-то со всеми начисто расправился!

— Эй, ворон! — зовёт он ворона. — Лети взгляни, всех ли гнус-мошка выгнала, никого теперь не осталось?

Слетал ворон, посмотрел, вернулся обратно:

— Никто не ушёл. Было их десятки тысяч, а стало видимо-невидимо! Не сосчитать. Болота осушают, к алмазам, к золоту подбираются. Говорят: вот земля так земля! Какие несметные богатства в ней скрыты…

Разбушевался дед. В ярости разметал свой сруб, из брёвен сложенный, на валуны ставленный. И зашагал прочь. А ворон ему:

— Дед, а дед, куда ты? Посмотри, город какой молодцы-удальцы построили.

Не обернулся дед.

— И глядеть не стану, — ответил. А ворон ему снова:

— Дед, а дед, пароходы какие на реках плавают…

И на это дед ему:

— Не моё это дело…

А ворон опять тормошит его:

— Дед, а дед, глянь, огней-то сколько! Ночь в белый день обернулась, по всей тайге электричество горит…

Ничего ему дед не ответил, не оглядываясь, зашагал в глухую чащобу, в таёжный бурелом. А ворон ему последний раз:

— Дед, давай простимся. Не хочу я эти места покидать.

И ушёл дед один-одинёшенек. А куда — никому не ведомо. Ещё много в тайге дорог нехоженых, ещё много мест неезженых. Но куда бы ни скрылся дед, не сегодня-завтра придут туда молодцы-удальцы двадцатилетние, до работы охочие, между собой неразлучные. Придут из земли алмазы да золото доставать, реки плотинами перегораживать, новые города строить, чтобы жилось в них людям хорошо и вольготно. И наступит день, когда перестанет дед противиться молодцам-удальцам, покорится силе их, смелости и великой дружбе человеческой.

07 сентября 2007
(0 голосов, средний: 0 из 5 оценок)
Уважаемые посетители, здесь Вы можете написать комментарий к статье. Редакция "Детской" не дает профессиональных консультаций.
Другие статьи
ВОЗВРАЩЕНИЕ ПОЛЛИАННЫ. Ч. 1.
ЭЛИНОР ПОРТЕР Перевод с английского А. Шараповой. Москва, 2005 год.
Интересно
07 октября 2007
И они построили волшебный дом. Ч. 9.
Софья Могилевская. ПОВЕСТИ, РАССКАЗЫ, СКАЗКИ. Москва, издательство «Детская литература» 1979 г.
Интересно
12 августа 2007
Поллианна. Ч. 6.
Элинор Портер (пер.А.Иванов,А.Устинова)
Интересно
02 сентября 2007